Владимир Маканин. Иsпуг — Книжный Четверг
Владимир Маканин. Иsпуг

Владимир Маканин. Иsпуг «24» ноября 2006



Безусловно, соблазн назвать роман «провокационным» столь силен, что редкий издатель откажется поместить эту крикливую фразу на обложку книги. Формальных поводов для этого более чем достаточно: сцены секса престарелого мужчины с молодыми девушками — чем не провокация?

Если бы этим ограничивалось все пространство романа, то не стоило бы об этой книжке и писать. Но хитрость Маканина здесь проявляется в полной мере: не о сексе тут речь идет, а скорее о любви, и не о любви даже человека, старого, доживающего свой век, к молодости и красоте, как можно подумать, если укладывать роман в классическую схему, а о любви старика к жизни. О любви такой силы, что в пору говорить не о старости, или зрелости, как стыдливо обозначен возраст главного героя в аннотации на обложке, а только лишь об опытности, и может быть отчасти смиренности персонажа. Он не имеет завышенных ожиданий и каких-либо претензий к жизни, и на самом-то деле ему вполне достаточно луны, которая так ярко освещает ночи, в течение которых он совершает свои одинокие прогулки.

Роман на самом-то деле кроме плана собственно взаимоотношений старости и молодости на телесном уровне включает в себя и другие пласты взаимоотношений. Например, отношения героя с его племянником — молодым контуженным пацаном вернувшегося откуда-то из горячей точки, вроде бы и давно… но до сих пор живущего этой войной и не видящей из нее выхода. Маканин препарирует их отношения с точностью хирурга. Выдает такой напор беспомощности и желания помочь, что, наверное, стоит привести хотя бы один пассаж целиком:

Во мне в минуты такой растерянности просыпается совок. Согласный строить планы и верить в светлый финал — бороться!.. Совок готов биться с недругами, хоть с десятком, готов биться с пороком, с бедой, с наследственностью, хоть с мертвой пустыней… но… Но даже и просветленный совковым напором, я не в силах биться с целой эпохой деградации. Я не могу биться с огромной прослойкой отупевшего молодняка — с их человеческим фактором, с тысячами и тысячами молодых придурков и «пропащих» девиц. Потому что они далеко не придурки — они уже культура, а против культуры не попрет никакой упрямый взыгравший старик, никакой вдохновенный совок…

Немаловажна и сама формальная структура — план романа. Писатель строит ее словно по примеру старческой памяти: повторяя дважды некоторые эпизоды (да так, что смысл и идеологический посыл одного и то же события становится абсолютно различен), путает хронологию и очень нечетко привязывает события к конкретному месту и времени. И в самом деле — поле действия книги вся человеческая жизнь. Хоть бы и через призму старости.